Глухова (Коолбаскина) Ольга Федоровна

Глухова (Коолбаскина) Ольга Федоровна

1925 года рождения

папа пришел с армии 21 год орловская область знаменский район село Жнимер

там родилась годик — привезли сюда

жили Пушкинская 275 построился недалеко от большго базара

Здесь дали квартиру, когда вышла за муж за рабочего Химзавода

Папа (Колбаскин) работал в Химзаводе

бронь в 1943 пошел на фронт — пришел без правой руки, работал начальником лесного склада Химзавода. Мама (девичья Березина)домохозяйка. Я — Валентин, Виктор, братья.

Мама умерла в 1929 за четвертыми родами, ей было 38 лет. Мальчик мертвый родился. Мама неделю пожила и умерла.

Папа женился на другой — мачехе, мне было 13 лет. У них дочь Люба — моя сестра.

Вначале училась в еврейской школе №13, возле милиции, где была раньше их синогога. Потом нас перебросили в 7-ю, потом когда на Артемовской открылась школа №27 — туда. С 8-го класса и тут Алярм — тревога!

Немцы пришли — 16 лет, работать пошла в 9-й совхоз. Было там хорошо — кормили, жили на втором этаже над коровником. Каши пшеничной как наварят!

Только пришли немцы — мы бежали на Красную, встречали. Они на мотоциклах. Нас не трогали.

О хлебе соли — не помню. Скорее брехня.

Осенью 1942-го уборка в 9-м совхозе закончилась, я пришла домой. Приходит полицай — переписывает молодежь. Обызал прийти на ул.Интернациональную. Где-то 306, прихожу — а там за столом сидит моя учительница, классный руководитель — Галина Демьяновна, учитель по географии. Фамилию не помню.

«В Германию, в Германию надо ехать!». Я перепугалась, молчу. Меня записали. Потом пришла повестка в Германию. Думаю — Чи ехать, чи нет. Папа был на работе — работал в Доме молодежи. Плотником.

Германия, значит Германия, одела пальтишко, еще одно дала мамка с собой осеннее бобриковое, кушать нечего, поехало.

Смотрю — а там знакомая Люба, жила по Красной, против Почты, в доме, где была столовая. Работала на трамвае кондуктором. Остальных не помню. Поехали в товарняках. Никто не провожал. Нас было человек 20 (Люба Герусова — только ее знала), сестра у нее водителем трамвая.

Кормили только на полустанках. Суп кокой-то похлебку давали. В Польше суп из брюквы.

У нас никто не убегал.    

Куда — не знаю, где там была в Германии. В город привезли в приемный пункт — выстроили всех. Я маленькая худенькая, немки и немцы выбирали себе на работу. Таких как я зачуханных загнали на фабрику. Видно было что-то секретное, делали что-то для самолетом. Маленькая запчасть хлопцы шлифовали, а меня заставили мыть в керосине. Мою — мне стало плохо. Мастер меня подхватил и в барак привел, рядом с фабрикой. Я лягла он что-то говорит — Я «Не пнимаю» он ушел, потом я вычухалась он прибегает — Гут? Гут! Ходила на работу — мыла керосином запчасти с дырочками. Опять стало плохо — перевели в большую комнату, где работали немки. Там маленькие запчасти — они их лаком лакировали, пилочку дали — спиливали там, где заливы лака.

Нас сильно бомбили, страшно — наверное русские  алярм — фор алярм — предупредительная тревога, мы в убежище. Перебомбили — рядом маргариновую фабрику. Через 3 дня нас эвакуировали в Чехословакию, село Паяц. Там работа — станочки, веретено. Были фотографии муж все попалил.

Ша такие бабины мы наматывали. Нитка оборвется — немка подошла — показывает — на палец намотай и оторви. Им 60 лет. Была с Константиновки Рая с нами. Не рассказывала от куда.

Рядом протекала речка Эльба, поля. Отработали и в свой барак. Там французы, итальянцы, русские. Брюквы не было только вермишелевый суп.

Никуда не ходили. Сидели дома. Пели песни, советские. Там не бомбили. Село небольшое. Было тихо и спокойно.

Ниточная фабрика — я была мотальщице. Станочек.  

9 мая нас освободили. Приехали на грузовиках солдаты — кричат Война кончилась, нам в подол насыпали по миске сахара песка (мы его не видели), по 2 буханки хлеба давали.

В Германии и Чехословакии нас никто не обижал. Отработали 2 недели — дают марку и пачечку витаминов. За марку у владельцев кафе суп ели. Романы не помню. Там ребят не было. Ребят в Германии всех эвакуировали на окопы.

Наши с нами обходились хорошо. Брехня — что насиловали, не слышала.   

Нас много собралось, я дядькой, молодым парнем, барышней, на подводе ехали.

Носила ОСТ в Германии, но не в Чехословакии.

В Польше на сортировке много народу собралось. Переписали — по областям. Нас в Сталинскую область в таких же вагонах.

Приехала — мама жива, брат Валентин, город в развалинах, папа без руки.

Вызывали — в КГБ, возле милиции, записали, как была об учительнице. Потом пошла на работу на бутылочный. В Парасиловом машинист. 50 лет проработала. 

Моего Гришуньку нашла на танцах в Химике. Было 20 лет неплохая. 52 года прожили. Мой папа его знал. Гришка работал чернорабочим в сервисном цехе. Двое детей Людочка теперь Ушкова(в Белокузьминовке свой ставок), Витя (жена Тамара — магазин на вокзале) на Утяжелителе крановщик.

Никто не знал, чт я была в Германии. Муж знал и никогда не вспоминал. Мне кажется и никто не знал.

Любу и Раю по Германии знала — они намного старше меня.

Не знаю — как немцы узнали, когда марки давали.

Внуков 2 — правнуков 3, забирают в село в Ивановку.